Белый день (bely_den) wrote,
Белый день
bely_den

Category:

6. Печальная книга. Ирина Одоевцева. «На берегах Невы».


Вся мемуаристика, как правило, немного печальна. Но со щемяще-нежных страниц Одоевцевой к нам сходит целый сонм дорогих теней. Дорогих как для автора, так и для нас, читателей.

Нас сразу предупреждают:
«О себе я стараюсь говорить как можно меньше и лишь то, что так или иначе связано с ними.
Я только глаза, видевшие их, только уши, слышавшие их.
Я одна из последних, видевшая и слышавшая их, я только живая память о них.»

Автор не лжет. Благодаря этому ее дару великие современники Одоевцевой обретают жизнь на страницах повести, близкие нам, словно старые знакомцы.

Их еще не унесло вихрем истории. На дворе пореволюционные годы, страшные и дивные. Открыты курсы всего на свете – литературы, актерского мастерства, художественного слова. В голодном, нищем Петрограде институтские залы ломятся от избытка желающих на них попасть. Стихи, по выражению Цветаевой, нужны здесь как хлеб. И перед нами возникают из небытия то Мандельштам, то Гумилев, то величественный Блок. Текст Одоевцевой не распадается на анекдоты и тем более – анекдотцы, так любимые иным биографом. Все рассказанные ею случаи – это просто блестки «живой жизни» в темных водах Леты.
«На «борьбу с огнем» Мандельштам решался только в дни, когда к нему «слетало вдохновение». Сочинять стихи в ледяной комнате было немыслимо. Ноги коченели, и руки отказывались писать. Мандельштам с решимостью отчаяния набивал «буржуйку» поленьями, скомканными страницами «Правды» и, плеснув в «буржуйку» стакан – всегда последний стакан керосина, став на колени, начинал дуть в нее изо всех сил. Но результата не получалось. Газеты, ярко вспыхнув и едва не спалив волосы и баки Мандельштама, тут же превращались в пепел. Обуглившиеся мокрые поленья так чадили, что из его глаз текли слезы. Провозившись до изнеможения с «буржуйкой», Мандельштам выскакивал в коридор и начинал стучать во все двери.
– Помогите, помогите! Я не умею затопить печку. Я не кочегар, не истопник. Помогите!
Но помощь почти никогда не приходила. У обитателей писательского коридора не было охоты возиться еще и с чужой печкой. Все они тоже не были «кочегарами и истопниками» и с большим трудом справлялись с «самоотоплением».
Михаил Леонидович Лозинский на минуту отрывался от своих переводов и приотворял дверь.
– Ну зачем вы опять шумите, Осип Эмильевич? К чему это петушье восклицанье, пока огонь в Акрополе горит – или, вернее, не хочет гореть? Ведь вы мешаете другим работать, – мягко урезонивал он Мандельштама, но тот не унимался.
– У меня дым валит из печки! Чад – ад! Я могу угореть. Я могу умереть!
Лозинский благосклонно кивал:
– Не смею спорить. Конечно:
Мы все сойдем под вечны своды,
И чей-нибудь уж близок час.
Надеюсь все же, что не наш с вами. А потому позвольте мне вернуться к Еврипиду, – и он, улыбнувшись на прощание, бесшумно закрывал свою дверь. А Мандельштам бежал в ту часть Дома искусств, где царило тепло центрального отопления, – в бывшие хоромы Елисеевых.»

И тут же, через две страницы, нежное:
«...Мандельштам грустно вздыхает:
– Ты никогда не вернешься.
Георгий Иванов во что бы то ни стало хочет отвлечь его от черных мыслей, рассмешить его.
– А почему ты так уверен, что никогда? Разве не ты сам писал, – и он напевает торжественно под мелодичную сурдинку, подражая Мандельштаму:
Кто может знать при слове «расставанье»,
Какая нам разлука предстоит,
Что нам сулит петушье восклицанье,
Когда в Москве локомотив свистит?
Конечно, он хотел рассмешить Мандельштама, но такого результата он не ожидал. Мандельштам хохочет звонко и громко на весь перрон. Уезжающие и провожающие испуганно шарахаются от него.
– Как? Как, повтори! «Пока в Москве локомотив свистит?» Ой, не могу! Лопну! – И снова заливается смехом.
А локомотив действительно свистит. И уже третий звонок. Георгий Иванов в последний раз обнимает хохочущего Мандельштама и вскакивает в поезд.
– До свидания, Осип. До свидания.
Поезд трогается. Георгий Иванов машет платком из окна.
Мандельштам все еще трясется от смеха, кричит что-то. Но колеса стучат, и слов уже не разобрать...».

Что удивляет меня сильнее всего – как всего двумя-тремя эпизодами Одоевцева умудряется создать отчетливо зримый образ человека. Она не была близка с Блоком, но как она о нем пишет!
Вот описываются импровизированные танцы, затеянные молодежью в Доме литераторов. «Отчего все вдруг замолчали? Отчего у Оцупа такое растерянное лицо?
Я поворачиваюсь и вижу – в дверях стоит Блок и серьезно и внимательно смотрит на эту дикую сцену.
– Что же вы перестали танцевать? – говорит он глухо и медленно. – Разве я уж такое страшилище? Я очень люблю, когда веселятся, когда смеются и танцуют. Я и сам бываю очень веселый».

Очень веселый. А меж тем Блок в то время медленно сгорал от сепсиса. И от этих его совсем простых слов у меня каждый раз при чтении катятся совершенно непроизвольные и нежеланные слезы. Но и за эти слезы я благодарна Одоевцевой, потому что даже несмотря на всю горечь, это путешествие на целый век назад – подарок читателю.

Как будто заходишь в заброшенный дом, а он оживает навстречу тебе ярким светом, звоном бокалов и бесконечно милыми лицами. Потом чары спадут, но ровно на то время, когда читаешь Одоевцеву, эти люди воскресают. И даже печальное прозрение  будущего не может до конца омрачить встречи.
Tags: 30 книжных дней, О книгах
Subscribe

  • Кому теперь верить? (с)

    Постоянно ругаюсь в интернетах с людьми, которые читали "Грозу" Островского только в школе и попою. И что ж? Решила открыть статью Писарева…

  • Еще о Стругацких

    Кстати, после предыдущего поста о Стругацких перечитала статью "Отвергнувшие воскресенье" и вспомнила, что меня всегда, с самого первого прочтения,…

  • Люди "Понедельника" и семья

    Несколько человек попросили меня продублировать в ЖЖ давний пост и дискуссию про "Понедельник начинается в субботу" Стругацких с моей…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments