Белый день (bely_den) wrote,
Белый день
bely_den

Category:

Разоблачение разоблачителя. Часть 1

Итак, рекомендую опровержение на книгу Веллера "Перпендикуляр". Так сказать, разоблачение разоблачителя.

Р. РАБИНОВИЧ
Кривой перпендикуляр,
или Поцелуи Иуды


«Михаил Веллер – это блестящая литература, беспощадная честность и добрый юмор» – так Радио России (Петербург) несколько раз в день рекламирует этого автора. Конечно, реклама – это реклама: не похвалишь – не продашь. Но даже для этой радиостанции, которая и себя рекламирует беззастенчиво и не всегда грамотно, это – как-то «чересчур».

Моё первое знакомство с «писателем» Михаилом Веллером состоялось довольно давно – я прочитал «Легенды Невского проспекта» вскоре после их появления. Надо сказать, что это было трудное чтение: некоторых из «героев» этого опуса я знал лично, и потому общий облик нового для меня автора стал  совершенно ясен. После «Легенд» я не читал ни одной книжки этого автора, но слушал несколько его выступлений по питерскому радио уже в последние два-три года, но и этого было более чем достаточно, чтобы сказать, что этот облик остался прежним.
Михаил Веллер – типичное (рядовое) явление постмодернистской литературы, той ее части (слоя), которая фабрикуется по одному нехитрому образцу: берется факт, событие, судьба, существовавшие в действительности, а затем эти факт, событие или судьба излагаются с точки зрения взгляда через замочную скважину, излагаются правдоподобно, но лишь отчасти, излагаются с усмешечкой и слюнями, а автор при этом более или менее удачно делает вид, что он говорит не отчасти, а вполне правдиво.
Что происходит при таком способе изложения, понятно: когда вам рассказывают не просто правду, а «правду отчасти», правду истолкованную, то ясно, что вам просто лгут.
В своей последней книжке, собранной из выступлений по вопросам литературы на книжных ярмарках, а то и в зарубежных университетах, этот литератор дает понять, что сам он великий стилист (не в новом, а в старом, обыкновенном значении этого слова), но тут он тоже говорит «отчасти правду», потому что стиль Михаила Веллера – от начала до конца – неизменно  есть симбиоз правды и лжи, что, конечно же, – просто ложь. Что же до литературного,  писательского стиля, то его в писаниях нашего героя и не ночевало. У него, правда, есть манера, которую он выдерживает стойко и упорно, – манера писать как можно неправильнее, «как можно ближе к устной речи» (как настаивает он в предварительных замечаниях к последней книжке), но о каком бы то ни было литературном стиле смешно и поминать.

«Перпендикуляр» – свежее творение М.Веллера – я тоже не стал бы читать, но  недавно меня «кстати» попросили заглянуть в новую книжку этого блестящего писателя и беспощадно честного человека, и я «заглянул» и почувствовал необходимость поделиться  своими  впечатлениями с теми, кто еще не знаком с  этим текстом великого стилиста.
            …На авантитуле книги помещены три своего рода эпиграфа:
два – изложенные своими словами чужих высказывания
(Петра I – о том, что говорить надо «не по бумажке»,
и Джонатана Свифта – о том, что стиль -  это «нужное слово на нужном месте»).
Третий эпиграф – уже от себя – уверение в том, что именно эти два принципа руководят автором: «Все слова до единого в этой книге остались на тех местах, где они стояли в устной речи… их задачей было сказать правду так, чтобы ее слушали»*.

* Отсюда и далее:
а) все ссылки на «Перпендикуляр» – по изданию: Веллер М. Перпендикуляр. М.: Издательство АСТ, 2008;
б) все цитаты (другим шрифтом) даются по этому изданию с точностью 1: 1 – со всеми особенностями авторской лексики и грамматики;
в) все мои замечания внутри цитируемых текстов взяты в квадратные […] скобки, а пропуски в этих текстах – в угловые: <…>.

            Я обращаю внимание читателя на эти эпиграфы, потому что в них ярко выражается «стиль» МВ (будем в дальнейшем для краткости так обозначать автора). Здесь весь арсенал блистательного писателя: демонстрация широкой эрудиции (и Петра-то он знает, и Свифта читал внимательно!), и установление доверительной, почти интимной интонации к предстоящей беседе с читателем (все пять абзацев – 18 коротких строк  – воспроизведены старательно начертанными от руки!), и прямое указание на претензию быть стилистом (правда, МВ не замечает, что присутствие всех «до единого» слов в книге «на тех же местах, где они стояли» в устных выступлениях,  не означает ни добротного качества этих слов, ни свидетельства какого бы то ни было стиля), и почти клятвенное заверение в том, что будет говориться Сама Правда и притом «беспощадная»  («Легко и сладостно говорить правду в лицо королю, сказали Стругацкие»), хотя, как может убедиться каждый читатель, никакой правды (ни беспощадной, ни просто правды) в этой книге найти нельзя, если не принимать за правду банальности или полуложь, которыми напитана книга, как тающий снег водой; все это – только обычное пускание пыли в глаза, что и отличает «стиль» МВ.
Но и это еще не исчерпывает  истинного содержания эпиграфов! В них заключено заранее даваемое себе отпущение грехов: ведь всякие «неточности», всякие ошибки и, следовательно, всякая полуправда могут быть легко  объяснены и оправданы первоначальной устной формой текстов – ну, так сказалось,  что поделаешь! Ведь все слова в книге – это те же самые слова, что были в выступлениях! Так что наш бесстрашный блестящий МВ вполне в духе его «доброго юмора» надежно оградил себя от критики.
Так же надежно оградил он себя в свое время от обвинений во лжи названием «Легенды Невского проспекта»!  Легенды! От легенд ведь только доисторический человек требовал и ждал правды! А я – писатель, могу себе позволить сочинять… небылицы про людей, некогда (или тогда же) живших (или только бывавших) на Невском или около. Таков образ МВ, родившийся при первом знакомстве, таков же он и ныне. Конечно,  он (не образ, а сам МВ) стал гораздо более… «смелым», и то, что он вытворял с простыми смертными на Невском, ныне он вытворяет со всей русской (впрочем, и мировой) литературой.

«РУССКАЯ КЛАССИКА КАК АПОКРИФ» – это не фантазия и не школьное сочинение на свободную тему, – это название лекции (!), прочитанной «в университете Турина, Италия, в 1990 г.». Смысл заглавия в том, что существует миф  (и мифы) о русской классической литературе и ее главных действующих лицах, и только МВ с его знаниями и перпендикулярной смелостью может его развенчать и показать, чтó есть на самом деле русская классика в лицах.
Я не буду останавливаться на личных воспоминаниях бывшего студента-филолога, прочитавшего в  середине 1960-х гг. «литературные анекдоты Хармса. А отчасти, может быть, и не Хармса, а Хармсу лишь приписывавшиеся» (с. 7).  Пересказ этих анекдотов Хармса (или отчасти, может быть, и не Хармса) невозможен – просто вся хихикающая пошлость начала лекции для итальянских (!) слушателей не заслуживает внимания. Упоминания заслуживает лишь попытка обелить идеологию нацистов «до дерзости смелым» восстановлением истины относительно фразы «Когда я слышу слово “культура”, мой палец тянется к спуску моего браунинга».
Оказывается, нацисты тут ни при чем, не они выдумали эти слова: эту фразу произносит герой пьесы, которую «написал когда-то способный молодой немецкий драматург Бальдур фон Ширах, еще до того, как он бросился играть в национал-социалистические игры, еще до того, естественно, как он стал предводителем  гитлерюгендта [!так в тексте], он был способный молодой человек из хорошей семьи [!] и написал пьесу. <…> И вот в этой пьесе – рассказ такой<…> О том, как на дворе 20-го года  нищета, голод, Германия опущена, много инвалидов, много сирот, предприятия стоят» (с. 11; курсив, обращающий внимание на «стиль»,  мой. – Р.Р.).
Я процитировал несколько строк, из которых – помимо совершенно младенческого понимания (непонимания) национал-социалистских корней «способного молодого драматурга» (будущего военного преступника, отбывшего впоследствии 20-летнее наказание) и такого же лепета о большой разнице в трактовке какого-нибудь литературного произведения «в зависимости от контекста» (с. 12), – помимо этой демонстрации своих гибких и оригинальных мыслительных опытов, МВ демонстрирует нам и блеск свей литературы!  И эта демонстрация только начинается, потому что далее автор переходит к непосредственному разоблачению мифов о русской классической литературе, и нас ждут истинные перлы.
«Начнем [т.е начнем разоблачения «мифов, которые дошли до нас»], естественно, с Пушкина, потому  что с кого же еще…[и это многоточие – авторское и, вероятно, обозначает короткую паузу в речи: ведь, как мы помним, автор поклялся, что «все слова в этой книге остались на тех местах, где они стояли в устной речи»]».
Невозможно пересказать ту кучу нелепостей и полуанекдотических рассуждений, которые МВ рассказал слушавшим его студентам (?) Туринского университета о Пушкине «вообще» (это занимает четыре с хвостиком страницы), остановлюсь на передаче сомнений автора в подлинности сведений, сообщавшихся литературоведением для наивных российских читателей.
«И в порядке вот этого отрясания мифов, которые зачеканены в мозги [компьютер показывает, что зачеканить в мозги – нельзя, но на то он и компьютер! А МВ – блестящий писатель!], мы должны вообще посмотреть на Пушкина номер первый, потому – что… [в последний раз предупреждаю читателя: орфография и пунктуация – подлинника, равно как и абзац после этого загадочного многоточия]
Первое, с чего  у меня начались когда-то вопросы по поводу светлого образа Пушкина – это… значит так: его привез в Петербург поступать в лицей [конечно, в устной речи нет разницы между лицеем (со строчной буквы), в который можно и до сих пор поступить  где-то и когда-то, и Лицеем, который был единственным в России в то время… но – блистательный писатель такими мелочами, разумеется, пренебрегает!] дядя Василий Львович. Отлично. И еще он [дядя?] очень любил свою няню. Ее звали Арина Родионовна –  «выпьем с горя, где же кружка…» – стихи про нее. [Надо думать, туринские слушатели обязаны были понимающе усмехнуться в этом месте речи беспощадного правдолюба]  Прекрасно. А папу как звали? [Чувствуете? Готовится какое-то великое  разоблачение – недаром же тут опять  абзацная пауза!. Но я готов поспорить, что читатель, не знающий этого текста заранее, сам догадается… Поэтому дам подсказку: выделю курсивом гениальный ход мысли МВ]
Ну, это можно восстановить, поскольку Пушкин был внуком Ганнибала. А Ганнибала звали Абрам. А Пушкин был Сергеевич, Александр Сергеевич, – то, может быть, папу звали Сергей Абрамович. А еще какие у него были характерные черты? Погодите. А как звали маму?»
……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………
Это уже мои многоточия, а не МВ, и поставлены они, чтобы читатель мог отдышаться – от смеха ли, от возмущения ли, от недоумения…
«Папу Пушкина» … но и сам папа был Пушкин! И именно поэтому никак не мог быть Абрамовичем. И не только потому, что его родного брата звали Василием Львовичем (а отчество его МВ, как видите, помнит), и даже не только потому, что Александр Пушкин был не внуком, а правнуком Ганнибала, а потому, что Ганнибал была мама Александра Сергеевича – Надежда Осиповна (Иосифовна), а ее папа был Осипом Абрамовичем – сыном Ибрагима (Абрама) – знаменитого «арапа Петра Великого».  И после всего этого  нас имеют смелость уверять, что некто Михаил (тоже Иосифович, между прочим) Веллер – это филолог и… писатель??!
Нет, представьте себе: блестящий литератор и беспощадный борец за правду рассказывает  за границей этакие перпендикуляры тамошним студентам! Хорошо еще, что итальянские студенты могут легко проверить эти сведения  (в Италии есть замечательные пушкинисты, начиная с Серены Витале),  или решить, что эти разглагольствования – не что иное, как розыгрыш, шутка, хоть и крайне неудачная, но – шутка! А если слушатели не столь свободно ориентируются в материале? А что если такую же галиматью МВ произносил бы перед, допустим, американскими студентами?!
Впрочем, как можно убедиться, дочитав «Перпендикуляр» даже не до конца, а только до трети, – он таки и произносил, да еще как! Весь «Перпендикуляр» от начала до конца переполнен перевранными подробностями из жизни великих русских литераторов, анекдотцами, то  самим МВ придуманными, то подобранными из вторых рук, демонстрирующими, как пыжится показать автор, его необыкновенную (виноват: беспощадную!) честность в описании «темных делишек» «номеров первых» русской литературы. При этом Пушкину пришлось хуже всех. В известной степени это закономерно: всякая возомнившая о себе лягушка непременно хочет быть больше вола, а поскольку этого не может, – злобствует на него.
По счастью, сам Пушкин же и ответил на это: «Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал как мы, он мерзок как мы! Врете, подлецы: Он и мал и мерзок – не так как вы – иначе!» (из письма Вяземскому из Михайловского  в сентябре 1825 г.).
Таких радостей и восхищений в  «Перпендикуляре» не счесть. Вот о последней дуэли Пушкина:
  «И престарелый отец Дантеса приезжал из Франции, и валялся у Пушкина в ногах, и умолял отказаться от дуэли. И Пушкин не хотел. И общие знакомые его и Дантеса делали все, чтобы хотя б смягчить условия дуэли – и Пушкин категорически отказывался. Вот как дьявол какой-то тащил его на Черную речку под эту пулю! [Мне довелось в свое время читать странно злорадные высказывания о смерти Пушкина у другого светила (теперь даже титулованного) постмодернистской критики – Самуила Лурье (он в  «Перпендикуляре» поминается более или менее доброжелательно), но МВ, безусловно, превосходит своего тоже глумливого (хотя и несравнимо более талантливого) собрата.]
Ну, а дальше, как известно, Дантес попал. Менее известно [?!], что поскольку за Пушкиным оставалось право второго [?!?] выстрела, то он устроился на земле поудобнее [!], прицелился и раздробил пулей Дантесу кисть правой руки, в которой он держал пистолет, каковой рукой с пистолетом прикрывал по праву дуэли этого времени свой правый бок, развернувшись боком  к противнику, чтоб меньше пострадать. Всю свою остальную жизнь Дантес доживал с искалеченной рукой.(с. 25).
…Уф! Здесь что ни строчка, то – вранье. Не приезжал «престарелый отец» валяться в ногах у Пушкна (Дантес был в 1835 г. усыновлен своим сожителем, голландским послом в России бароном Геккерном, который тоже не «валялся»); не могли «общие знакомые» стараться смягчить условия дуэли, потому что эти условия не были им известны заранее. Дьявол появился только в воображении МВ, который из кожи вон лезет, чтобы показать, какой скверный характер был у Пушкина, беспричинно желавшего нанести вред благородному Дантесу; неверно будто «менее известно», что Пушкин, будучи ранен, сумел собраться с силами и произвести ответный (а не «второй») выстрел; неверно, будто пуля Пушкина «раздробила кисть»  (ранены были мягкие ткани кисти) Дантеса, как неверно и то, что тот доживал жизнь с искалеченной рукой.



------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Tags: О книгах
Subscribe

  • Именно то, чего я боюсь...

    ...и с чем по мере сил своих борюсь в окружающей среде. «– Знаете, что самое странное в старости? Ты становишься невидимым. Пока ты…

  • Битва с дураками

    В последнее время я особенно нежно полюбила ЖЖ. Написала на дзене о драматурге Ксении Драгунской (которая умерла вчера от перитонита) и ее месте в…

  • О солидарности

    Я до сих пор не пойму, почему все вокруг так радостно взывают к женской/мужской/профессиональной и т.д. солидарности. Что-то это понятие становится…

Comments for this post were disabled by the author