March 2nd, 2017

В шляпе

1. Лучшая книга, прочитанная в прошедшем году. Юрий Тынянов. «Пушкин»

Если уж точно называть самую-самую полюбившуюся, то это будет «Пушкин» Тынянова. Да, она незаконченная. Да, у Тынянова своя особая манера письма, то желчная, то меланхоличная, из-за которой «Смерть Вазир-Мухтара» еще до финала погрузила меня в затяжное уныние.

Но какая, черт побери, классная, обстоятельная, без хрестоматийного глянца и запаха скандала, история превращения недолюбленного угрюмого мальчика в величайшего поэта. И какая дивная ирония в замечательных сценках дворянского быта начала 19 века.
«И, с другой стороны, какую силу бунтовщики взяли, французы! Сын уже не казался ей более свистуном: в Москве знали, что времена неверные, царь молод, а третья правда у Петра и Павла. Старики теперь падали, молодые возвышались. Вот сидит сын с этим его коком надо лбом и с арапкою своею, а потом, смотришь, и в чести.
Старуха щурила на него глаза. Она была побеждена.
Вечером, лежа в постели, которую ей до того согревала самая толстая девка, Ольга Васильевна говорила своей полуслепой доверенной Ульяшке:
- Арапки теперь большую силу взяли. В Париже у набольшего ихнего - как зовут, не упомню, - тоже арапка в женах.
А Ульяшка ей поддакивала:
- Все как один - нового захотели, свежинки.»


В исторических произведениях очень любят ах-эффект узнавания. (Ну, скажем, в «Принце и нищем» его производит появление девочек-принцесс Мэри, Джейн и Элизабет, а у Толстого в «Петре Первом» – сцена, в которой мы впервые видим малолетнего Сашку Меншикова). Вот когда этот прием пытаются применить авторы менее талантливые, чем Толстой и Твен, выходит клюква. То и дело поперек текста и смысла выплывает какая-нибудь знаменитость, а автор нам после каждого слова подмигивает: «Не ждали, да?». У Тынянова всенародная знаменитость упоминается, наверно, на каждой пятой странице. Но упоминается она так непринужденно, словно автор и не догадывается о производимом эффекте. Какой еще «ах», до того ли, когда Василий Львович очень кстати собрался к Карамзину и племянника с собой прихватил, пусть умных людей послушает. Я никого не удивляю, я историю рассказываю! И эта спокойная интонация без залихватских подмигиваний пленяет.

Фактически – роман не только про становление Пушкина. Он и про жизнь в ожидании Пушкина. Еще только формируется настоящий русский литературный язык, борьба либералов с консерваторами выходит на качественно новый виток, потому что к границам России подбирается война, а тем временем в новомодном, еще не очень ловко устроенном лицее, пишет свои первые стихи диковатый мальчик, племянник известного поэта. Это чувство усиливается постоянным скрытым цитированием Пушкина – Пушкина из будущего, который еще только опишет вот этими вот ладными словами всю эту жизнь.

И закончу все это тупой школьной мыслью: насколько, боже мой, сюжет неважен в сравнении с тем, как все написано. Ни одного неоконченного романа мне не было так жаль, как «Петра Первого» Толстого и «Пушкина» Тынянова. А ведь все мы знаем, чем всё кончилось. 
В шляпе

2. Книга, которую я прочитала больше 3 раз. Валентин Катаев. «Волны Черного моря»


Тут я попросту разрывалась.
Таких книг-то в моей жизни много, а разрывалась я между «Житейскими воззрениями кота Мурра вкупе с отрывками из биографии капельмейстера Иоганнеса Крейслера», «Республикой Шкид» и еще одной.

Вот про нее все-таки и расскажу.

Итак, Катаев. Тетралогия «Волны Черного моря». В мою жизнь она вошла очень рано, с маминой подачи. С 7 до 11 лет я читала и перечитывала первые две книги («Белеет парус одинокий» и «Хуторок в степи»). И так я любила всю эту историю с Петей и Гавриком и их большими и малыми приключениями, где перемешались перевозка политических бумаг и морская болезнь, подпольная организация и беззаконно съеденное клубничное варенье, кругосветное путешествие и сбор черешни, погромы и первая любовь; так вот – так я любила всю эту историю, что, даже не осилив сперва двух последних книг, где герои уже очень сильно повзрослели, все равно лет в 13 вернулась к ним и прошерстила уже все, до самого финала. И последние две части, когда до них дорастаешь, как оказалось, тоже прекрасны. Хотя и краски в них более темны, и гром войн и революций гремит уже над самой головой героев, и слишком многих, полюбив, теряешь.

«Волны Черного моря», как большинство романов-эпопей, – и семейная сага, и роман воспитания. Петя Бачей – влюбчивый домашний мальчик, на взросление которого влияют, с одной стороны, рыбацкий сын Гаврик и его беспокойное окружение, подхваченное ветром перемен, а с другой – бесконечно милые люди: неунывающая «тётечка», полная отчаянно-оптимистичных планов, и интеллигентный вдовец Василий Петрович. Только вот этот самый Василий Петрович, который сперва кажется смешным и немного жалким с его раздражительностью и брезгливым отношением к политике, вдруг отказывается выставить на окно во время погрома иконы. Или подает в отставку по идейным соображениям. И, читая об этом, все больше понимаешь, что не только влияние Гаврика закаляет Петин характер, но и уроки вот этого нервного и немолодого учителя. И в характере выросшего Пети из «Катакомб» нет-нет да и проглядывают знакомые нам черты его давно, где-то между третьей и четвертой книгой, ушедшего в небытие отца.

Катаев – писатель упоительно земной – первоклассно передает чувственные ощущения и яркие детальки повседневного быта. Это и холодок пойманной за купол медузы, и сухой жар степи, и вкус и запах переспелой, лопающейся на солнце черешни. Вино распускается в воде красными ниточками, у отца близорукий взгляд, а на переносице – глубокий след от пенсне. Первая любовь входит в жизнь одновременно с угольком, попавшим в глаз. Даже тревожный быт катакомб кажется в этом изложении каким-то странно уютным. Но книжная реальность не распадается целиком на такие детальки. Если в других романах Катаева сюжет кажется глубоко вторичным, а на первое место выходит поток воспоминаний и ощущений, то в «Волнах Черного моря» все-таки именно сюжет ведет читателя за собой. А по страницам бок о бок с ним идут трое героев, верных выбранным убеждениям, детской дружбе и давней юношеской любви. И на последней странице с нами все равно останутся седые, прошедшие огонь и воду, но все те же вечные Петя, Гаврик и Мотя.