April 21st, 2017

В шляпе

17. Любимая цитата из любимой книги.

Вообще говоря, эта книга уже упоминалась и еще будет упомянута, поэтому я сперва хотела поместить здесь просто хорошую цитату из хорошей книги.

Но будем честны.

«Скажу тебе одно, Фрэнни. Одну вещь, которую я знаю.  И не расстраивайся. Ничего плохого я не скажу. Но если ты стремишься к религиозной жизни, то да будет тебе известно: ты же в упор не видишь ни одного из тех религиозных обрядов, черт побери, которые совершаются прямо у  тебя под носом. У тебя не хватает соображения даже на то, чтобы выпить, когда тебе подносят чашу освященного куриного бульона - а ведь только таким бульоном Бесси угощает всех в этом сумасшедшем доме. Так что ответь, ответь, брат, честно. Даже если ты пойдешь и обшаришь весь мир в поисках учителя - какого-нибудь там гуру или святого,- чтобы он научил тебя творить Иисусову молитву по всем правилам, чего ты этим добьешься? Как же ты, черт побери, узнаешь подлинного святого, если ты неспособна даже опознать чашку освященного куриного бульона, когда тебе суют ее под самый нос? Можешь ты мне ответить?»
Дж.Д.Сэлинджер. «Зуи».
В шляпе

Сергей не терпит грусти, или слово в защиту хорошего фильма

Сегодня юбилей у любимого моего Станислава Ростоцкого.

В связи с чем имею сказать следующее.

Я иногда встречаю людей, которые говорят: «Я ненавижу фильм про Белого Бима». Так и говорят «ненавижу». И никак не простят ни Ростоцкого, ни Троепольского. Такую тяжелую книгу так тяжело экранизировали. Нанесли травму в детстве.

Я была патологически жалостлива. Я была жалостлива до такой степени, что слово «тщедушный» в книге вызывало у меня ком в горле – ведь герой такой маленький, такой жалкий, его, наверное, кто-нибудь обидит!.. И я, как полагается, оплакивала кролика Йокке в «Сальткроке», ревела над рассказом Яковлева «Багульник» и, разумеется, до замирания сердца жалела Бима.

С тех пор в моей жизни было много неприятностей самого разного характера. Но я уверенно могу сказать, что ни одна из них не была вызвана фильмом про Бима. Я не начала страдать энурезом и кошмарами по ночам, я не вытеснила сюжет фильма в подсознание, короче, со мной из-за него не произошло ничего такого, что заинтересовало бы психоаналитика. Ну или я не понимаю значения слова «травма». А может, его не понимают люди, объявляющие травмой любое переживание. Потому что я как-то не думаю, что детская психика действительно настолько хрупка.

Хорошо бы, конечно, было без переживаний! Чтоб никогда не драться, не плакать, не обижаться. Не жалеть Бима и Йокке. Жить, как Сергей у Агнии Барто, тот самый, что не терпит грусти.

Но вот что я хочу сказать про переживания такого рода и про их смысл.

Мои сверстники выросли в мире, где любить животных было как-то хорошо и правильно. Конечно, и в нем оставались садисты и изуверы, но в целом – в целом – общественная мысль довольно четко работала в направлении защиты животных. Я помню древнюю, как мир, соседку, которая подбирала животных и носила их усыплять. И хотя вся улица показывала на нее пальцем – плохая соседка, пещерное милосердие, – это прекратилось только с появлением общедоступных звероприютов. Ребята, я застала то время, когда их не было! Когда ты просто подбирал животное или оно издыхало. Все. С незначительными вариантами. Лично у меня дома таких подкидышей всегда было не менее пяти. И тут – приюты! И люди дают на них деньги! И ветеринары делают зверям операции в долг! И за границей появились службы по защите животных от жестокого обращения, и, как пить дать, появятся и у нас.

Так вот, были времена, когда все это – звериные приюты, обязательная, само собой разумеющаяся жалость ко всякой животине, как к существу слабому, особые методы дрессуры, чистые, комфортные, экологичные зоопарки – все это в сознании масс было баловством.

Книга очень хорошего детского писателя начинается с того, что герой ищет у матери сулему, чтобы отравить соседского кота «за то, что таскал цыплят». Это поведение никак не оценивается автором. Герой просто не успел отравить кота. И вообще, он замечательный человек.

Генерал Иволгин у Достоевского рассказывает байку про то, как выкинул собачку в окно поезда. Общество весело хохочет, включая мальчика Колю. Колю не смущает судьба собачки.

Двенадцатилетний Володя Дуров с одноклассниками тянет жребий – кому удавить собаку злобного сторожа. В решении раскаивается один Дуров (оно же, кстати, повлияет на выбор его будущего пути). Не волнуйтесь, собака выжила, но вы только представьте себе этих милых, чисто умытых ребяток, решающих – кому совершать экзекуцию.

Если покопаться, таких примеров в литературе и жизни того времени полно. Есть герои, которые относятся к животным по-есенински и зверье, как братьев наших меньших, никогда не бьют по голове. Но это не абсолютная норма. «Маленькая собачонка» долгое время остается в масс-культуре вещью, атрибутом, иногда – предметом роскоши. Разумеется, подспудно вспухает и другое направление – это показывают те же воспоминания Дурова, основателя безболевой системы дрессировки. Как дрессировали животных до него, я распространяться не буду.

И нарыв этот прорвался. Прорвался сразу многими произведениями, но самое резонансное из них – безусловно, «Белый Бим черное ухо». Вы все еще ненавидите этот фильм и книгу за то, что они заставили вас страдать? А я говорю им спасибо за то, что они заставили меня и других страдать.

И я снимаю шляпу перед Ростоцким и Троепольским за то, что выросло уже три поколения, которые оплакали судьбу Бима, простой собаки-потеряшки. И за то, что с каждым годом больше людей, которые, увидев бездомного пса, не вызывают чумовозку, а звонят в приют. Или дают ему мяса. И за то, что общество уже само, без шоковой терапии, может воспитать ребенка в любви к слабым, обездоленным и мохнатым.

И за то, что мы начали забывать старое, вовсе не умилительное, значение слова «собачник».